Наполеоновские войны нанесли по Иберийскому полуострову один удар — а в Южной Америке он отозвался двумя противоположными эффектами. Испанские колонии, оставшись без метрополии, начали строить собственную власть снизу. Португальская метрополия, наоборот, переехала в колонию целиком, вместе с двором, казной и государственным аппаратом.

Отсюда и расходятся две траектории. Аргентина рождается из пустоты, образовавшейся на месте рухнувшей вице-королевской власти, — как республика, сразу же раздираемая спорами о том, кому эта пустота принадлежит. Бразилия рождается из непрерывности — как монархия, унаследовавшая от португальской короны и династию, и территориальную целостность, и привычку мыслить себя империей. Асимметрия, заложенная в 1808–1822 годах, будет определять отношения двух стран следующие двести лет.

И у обоих процессов был третий участник, чьё имя редко выносят в заголовок.

Третий игрок: коммерческий интерес Лондона

Континентальная блокада закрыла британским товарам европейские порты. Британии срочно требовались новые рынки, и Южная Америка была очевидным кандидатом — если бы не колониальная монополия, запрещавшая испанским и португальским владениям торговать с кем бы то ни было, кроме метрополии.

Здесь стоит сделать оговорку, которую исходный тезис о «британской режиссуре независимости» обычно опускает. Лондону нужна была не независимость как таковая, а доступ к рынкам. Независимость была одним из способов его получить — но не единственным и не всегда предпочтительным. После 1808 года, когда Испания и Португалия стали союзницами Британии против Наполеона, Лондон нередко работал на удержание колоний в составе империй, лишь бы порты были открыты. Британская дипломатия была не идеологом эмансипации, а прагматиком, готовым купить доступ у любого режима, который его продаст.

Именно поэтому её вмешательство принимало столь разные формы: прямое вторжение в 1806-м, конвоирование португальского двора в 1807-м, посредничество и кредиты в 1820-е.

Аргентина: от вице-королевства к Соединённым провинциям

Британия попробовала самый прямой путь первой. В июне 1806 года небольшой экспедиционный корпус захватил Буэнос-Айрес. Вице-король Рафаэль де Собремонте бежал в Кордову, забрав королевскую казну, — и этим бегством уничтожил собственную легитимность вернее любого противника. Город отбили не королевские войска, а ополчение под командованием Сантьяго де Линье: 12 августа 1806 года состоялась Реконкиста.

В 1807 году англичане вернулись с куда большими силами. На этот раз их встретили уже организованные креольские милиции, а уличные бои велись с крыш и балконов — тактика, для регулярной армии почти непроходимая. Штурм 5 июля 1807 года провалился.

Военный итог здесь менее важен, чем политический. Две кампании дали креолам Буэнос-Айреса три вещи сразу: доказательство, что метрополия не способна их защитить; вооружённые формирования под собственным командованием (прежде всего полк Патрисиос во главе с Корнелио Сааведрой); и репутацию людей, победивших первоклассную европейскую армию без всякой помощи Мадрида. К 1810 году милиция была главной политической силой города.

Оставалось дождаться, когда исчезнет последний источник легитимности. Он исчез в январе 1810 года: под ударами французов пала Севилья, и Верховная центральная хунта самораспустилась, передав власть Регентскому совету в Кадисе. Известия дошли до Буэнос-Айреса в мае — во многом через британские суда. Если хунта, от имени которой правил вице-король Бальтасар Идальго де Сиснерос, больше не существует, то на чём держится его мандат?

Ответа не нашлось. Открытое заседание кабильдо 22 мая, смещение Сиснероса 25-го — и Первая хунта во главе с Сааведрой, с Мариано Морено и Хуаном Хосе Пасо в секретарях и Мануэлем Бельграно среди членов. Формально она присягала пленённому Фердинанду VII; фактически это было первое самостоятельное правительство, и почти все в нём это понимали.

Бразилия: перевёрнутая империя

В Лиссабоне выбрали противоположную стратегию. Когда корпус Жюно вошёл в Португалию в ноябре 1807 года, королевская семья не стала ни капитулировать, ни сопротивляться: 29 ноября двор погрузился на корабли и под охраной британского флота ушёл в Атлантику. В январе 1808 года он достиг Салвадора, в марте — Рио-де-Жанейро.

Дальнейшее не имеет аналогов в истории европейских колониальных империй. «Королевской грамотой» от 28 января 1808 года бразильские порты были открыты для «дружественных наций» — то есть для Британии, которая уже в 1810 году закрепила успех торговыми договорами лорда Стрэнгфорда с преференциальным тарифом в 15%, более низким, чем у самой португальской метрополии. В Рио появились типография, банк, высшие школы, министерства. В декабре 1815 года Бразилия была официально возведена в ранг королевства, и государство стало называться Соединённым королевством Португалии, Бразилии и Алгарви.

Это и есть та самая инверсия: колония превратилась в метрополию, а метрополия — в провинцию, управляемую из-за океана. Португальские элиты в Лиссабоне пережили это как унижение, бразильские — как обретение статуса. Опыт тринадцати лет, в течение которых Рио-де-Жанейро был столицей империи с владениями в Африке и Азии, закрепился в бразильской политической культуре как самоощущение державы, а не бывшей колонии. Это не «генетика», а вполне конкретная институциональная память — но по устойчивости она с генетикой сопоставима.

Независимость как внутридинастический развод

Именно поэтому бразильская независимость не была революцией.

Когда либеральная революция 1820 года в Порту потребовала возвращения короля и низведения Бразилии обратно до колониального статуса, Жуан VI уехал (апрель 1821), оставив сына Педру регентом. 9 января 1822 года на требование кортесов вернуться в Лиссабон Педру ответил знаменитым «Fico» — «остаюсь». 7 сентября последовал «клич Ипиранги».

Но показательнее любой из этих дат — письмо от 22 сентября 1822 года, которым Педру извещает отца о свершившемся. В нём он по-прежнему именует себя принцем-регентом, а Жуана VI — королём независимой Бразилии. Разрыв оформляется не как низложение монарха, а как соглашение внутри одной династии.

12 октября 1822 года на Кампу-де-Сантана (позже — Кампу-да-Аклама́сан) Педру провозглашён конституционным императором и «вечным защитником» Бразилии; 1 декабря — коронован.

Обе даты выбраны с расчётом. Титул императора, а не короля, нужен был потому, что королевский титул означал бы продолжение португальской династической традиции и, в глазах либералов, реставрацию абсолютизма, — тогда как император, по римскому образцу, получает власть через народную аккламацию. А 1 декабря — годовщина провозглашения королём Жуана IV, первого из Браганса: преемственность подтверждалась ровно в тот момент, когда декларировался разрыв.

Именно эта двусмысленность и обеспечила успех. Португальские купцы и чиновники в Бразилии, поначалу напуганные перспективой отделения, приняли его, как только стало ясно, что во главе останется Браганса и наследник португальского престола: их собственность, контракты и позиции никуда не денутся. Независимость обошлась Бразилии без гражданской войны между элитами — и без единой республиканской идеи в основании.

Невидимая рука

Британское участие в бразильском случае было столь же весомым, сколь и негласным. Военный флот новой империи возглавил лорд Томас Кокрейн, прибывший в 1823 году; британские и ирландские наёмники сыграли решающую роль в вытеснении португальских гарнизонов из Баии, Мараньяна и Пары и в подавлении сепаратистских выступлений на севере.

Дальше в ход пошла дипломатия. Договором, подписанным в Рио 29 августа 1825 года при британском посредничестве, Португалия признала независимость Бразилии — а Бразилия приняла на себя португальский долг Лондону и выплату в два миллиона фунтов. Признание оказалось покупкой, и счёт выставили покупателю. Годом раньше Буэнос-Айрес взял у дома Baring Brothers заём, который станет первым звеном аргентинской долговой истории; в 1825-м Лондон признал и Соединённые провинции, подписав с ними договор о дружбе, торговле и мореплавании.

Схема одна и та же: сначала открытые порты, затем преференциальный тариф, затем кредит. Независимость получена — и сразу же переведена в финансовые обязательства.

Что из этого следует

К середине 1820-х на юге континента существуют два государства, рождённые из одного европейского кризиса, но устроенные диаметрально противоположно. Соединённые провинции — республика без устойчивого центра, где Буэнос-Айрес ещё двадцать лет будет выяснять отношения с провинциями. Бразильская империя — унитарная монархия, сохранившая в неприкосновенности территорию, администрацию и династию.

И между ними — Восточный берег, аннексированный Бразилией в 1821 году в качестве Сисплатинской провинции. Первое прямое столкновение двух моделей произойдёт именно там, и именно с него начнётся то, что можно назвать собственно аргентино-бразильскими отношениями.

Об этом — в следующей части.

Приглашённый автор: Хосе Марсело Нуньес — академический директор Центра исследований «Талес де Милето», профессор испанского языка, двуязычный профессор испанского и русского языков, преподаватель Финансового университета при Правительстве Российской Федерации (ФУ).